Радиация и кино

Лекция, прочитанная в 2019 году в Новой Голландии

Поэт Оден назвал XX век веком тревоги. Философ Юлия Кристева в своей книге «Чёрное солнце. Депрессия и меланхолия» писала о том, что газовые камеры, бомбардировка Хиросимы и Нагасаки стали символическими моделями боли и смерти. Мы теперь знаем не только о том, что смертны, но и о том, что мы сами можем себя погубить. Освенцим и Хиросима открыли нам, что существует такая болезнь смерти. И Чернобыль — еще одно из событий в этом ряду. Мы поняли, что живем в эпоху, когда глобальная катастрофа возможна в любой момент.

Во второй половине XX века после Хиросимы существовал постоянный страх ядерной войны, но не было страха мирного атома. Об этом можно прочитать в том числе и в «Чернобыльской молитве» Светланы Алексиевич, и в книге Юрия Щербака «Чернобыль», тоже документальной — она была написана по горячим следам. Украинский писатель Щербак оказался в первые дни после катастрофы на станции, написал свои заметки, и опубликовал их в журнале «Юность», а в 1988 году он побывал там второй раз. Состоящая из двух частей повесть была издана в 1991 году на русском языке. В обеих книгах говорится о том, что никто не понимал, что мирный атом несет угрозу, этого не было в культуре. В Чернобыле, о чем можно прочитать в книге Алексиевич, местные жители, которые там остались и переселились в Славутич, когда вспоминают эти события, то говорят «до войны». Я думала, что это какое-то художественное преувеличение, пока сама не услышала. Они действительно в разговоре между собой говорили «до войны», имея в виду «до 26 апреля 1986 года».

Интересно, что для двух стран, которые находились в состоянии Холодной войны и взаимного запугивания, — для США и СССР — были разные циклы, разные темпоральности, потому что в Америке этот страх в культуре появился и после Хиросимы, и после Карибского кризиса 1962 года. В Советском Союзе не принято было снимать фильмы-катастрофы и травмировать людей, поэтому мало киноисточников информации о том, как это воспринималось в нашей культуре. Но я помню начало 1980-х годов — до перестройки, до разрядки, когда начал нагнетаться этот страх, у нас он пришелся на начало 1980-х годов, когда вновь появилось напряжение в отношениях между СССР и США. Была американская программа по стратегическому сдерживанию «Звездные войны». Я помню, что в советских газетах всё время публиковали какие-то карикатуры. Естественно, мы тогда не знали, не подозревали, что название этой программы позаимствовано из известной серии фильмов Джоджа Лукаса. То есть для меня «Звездные войны» были изначально американской военной программой. Поэтому, естественно, разрядка, которая наступила с началом перестройки, и в том числе после Чернобыля, воспринималась с таким восторгом. В общем, вероятность этой войны воспринималась как нечто реальное. Были постоянно занятия по безопасности, сочинялись анекдоты про то, что делать, если ты увидел ядерный взрыв — накрыться простыней и ползти на кладбище. Такова была предперестроечная атмосфера.

В Америке на эту тему снимались фильмы после Хиросимы, после Карибского кризиса. В 1970-е годы она немножко отошла на задний план. Но в 1980-е годы опять очень сильно проявилась.

Вообще, когда думаешь о Чернобыле и обо всех этих страхах, то понимаешь, в позднем Советском Союзе очень сильно боялись ядерной войны, и в результате эта война материализовалась совершенно не в том виде, в котором предполагалась — в виде ядерной катастрофы, которая была не менее сильной по своему воздействию, чем бомбардировки Хиросимы. Это довольно страшная мысль о том, что то, чего боялись, оно все-таки произошло, но произошло совершенно не так.

Для людей моего поколения первой впечатляющей визуализацией этих страхов был сон Сары Коннор из второй части «Терминатора», фильма 1991 года, когда появились видеосалоны, появились видеомагнитофоны, и мы начали смотреть американские фильмы в большом объеме. И я помню, как все те страхи, которые я испытывала в детском саду и в начальной школе, они все оказались на экране в фильме про робота из будущего.

Для американского кино это не первое изображение атомной войны, атомной катастрофы, уничтожающего всё взрыва, но для нас это было первым опытом. И совершенно магическим образом, как только прекратил свое существование Советский Союз, как только закончилась Холодная война, как только случился Чернобыль, из американской массовой культуры этот канон исчезает, и его прощальным всплеском оказывается сцена из фильма Тима Бёртона «Марс атакует!», 1996 года, когда на землю нападают инопланетяне, которые стали уже гораздо более реальной угрозой, чем атомная война с Советским Союзом. Очень долго разные страны долго договариваются о применении ядерного оружия, потому что им все еще очень сложно на это решиться после предыдущих 50 лет противостояния, и, наконец, это решение принято, но инопланетяне просто высасывают ядерный заряд, как коктейль из трубочки — вот и всё.

Жанровое массовое кино — это групповой ритуал. Я буду говорить в основном о жанровых фильмах или об авторских фильмах, у которых была большая аудитория.

В 1965 году было опубликовано эссе Сьюзен Зонтаг «Воображая катастрофу», где она писала о первых фильмах-катастрофах периода пост-Хиросимы, и высказала, возможно, впервые мысль о том, что эти наивные фильмы отражают мировые тревоги, работают над тем, чтобы их переработать, смягчить.

Интересно, что в 1960-е годы большие художники пасовали перед темой атомной бомбы. Мне удалось найти всего одну подробную монографию о ядерной войне, о ядерной эре в кинематографе, где приводятся цитаты из журнала (мне не удалось выяснить, из какого). В 1962 году некий киножурнал провел порос известных режиссеров на тему фильмов об атомных бомбах. Бергман сказал, что считает невозможным снять фильм об атомной бомбе. Луи Маль, — что ни за какие сокровища мира не станет снимать кино об этом. То же самое Элиа Казан, Антониони, Кассаветис. Есть еще чисто изобразительная проблема, потому что радиация — это такая страшная угроза, которую очень сложно изобразить в кино, ведь она никак не выглядит. То есть это некое невидимое чудовище, которое сложно показывать, хотя впоследствии какие-то способы для этого нашлись.

Тарковский справился с этой темой уже в более поздние годы. У него аномалия, связанная с радиацией, есть и в «Сталкере», и в «Жертвоприношении», где по телевизору объявляют, что началась ядерная война. Были какие-то иронические попытки приблизиться к теме. В режиссерском альманахе Ro.Go.Pa.G. («РоГоПаГ») 1962 года (это аббревиатура от имен режиссеров, которые его снимали: Росселлини, Годар, Пазолини, Грегоретти). Го – Годар – снял довольно остроумную новеллу про ядерный апокалипсис. На следующий день после ядерного апокалипсиса выходят газеты, где написано, что «вчера был конец света», и продолжается жизнь точно также, но какое-то легкое смещение в связях и в отношениях между людьми произошло. Например, герой приходит к героине и говорит: «Ты меня любишь?», она отвечает: «I ex-love you», то есть жизнь теперь — это существование после.

В «Волшебной горе» Томаса Манна, романе о кануне XX века, Ганс Касторп всматривается в рентгеновский снимок собственного скелета и думает о неумолимости хода времени. Радиация и время — два невидимых убийцы. Человечество открывало постепенно для себя свойство радиации, но до Хиросимы, до Второй Мировой войны радиация была неким экзотическим элементом. Это был век невинности.

Одно из самых ранних изображений радиации на экране — голливудская приключенческая картина «Она» 1935 года, последний отблеск ар-деко в кино. Пожилой ученый после 17 лет экспериментов с радиацией заболевает лучевой болезнью, но успевает убедиться, что некий элемент, продлевающий жизнь, который какой-то его родственник нашел в далекой Московии, существует. В поисках ледяного пламени его племянник отправляется далеко на Север, где находит подземный город под властью вечно молодой правительницы. Когда-то она искупалась в лучах чистой радиации и обрела бессмертие. Повторное погружение в это сияние сначала превращает её в глубокую старуху, а потом убивает. Считается, что героиня из фильма «Она» послужила образом для злой королевы из диснеевской «Белоснежки», мультфильма, который вышел через пару лет после этого фильма. В общем, это приключенческий фильм, по которому хорошо понятно, что ни его создатели, ни автор романа, экранизацией которого этот фильм является, особенно ничего не знали про радиацию.

«Белокурая Венера» Джозефа фон Штернберга — фильм 1932 года, где радиация тоже используется как какой-то экзотический элемент. Главный герой-химик отравлен изотопами, не надеется прожить больше года, но его жена, которую играет Марлен Дитрих, делается любовницей богатого человека, спасает мужа, и, естественно, разрушает семью, теряет доверие и оказывается на дне жизни. Понятно, что в этом случае радиация была модным псевдонимом любой смертельной болезни. Мария Складовская-Кюри, которая вместе с мужем открыла полоний и радий, умерла от последствий облучения всего за год до выхода картины. Мой коллега Виктор Зацепин мне недавно прислал фильм «Невидимый Рэй» («Невидимый луч») 1936 года с Борисом Карлоффом и Белой Лугоши, в котором ученый находит в Африке метеорит, и заражается радиацией, светится в темноте, его прикосновение смертельно. То есть это некое представление о том, что есть какая-то странная невидимая радиация, которая делает людей больными или, наоборот, помогает. Это нечто, к исследованию и пониманию чего люди только подступались. И никто не предполагал, какие последствия будут, если использовать это как оружие. Но две атомные бомбы, сброшенные США на Японию в августе 1945 года, и последствия этих бомбардировок, и мысль о том, что ядерное оружие могло оказаться в руках Гитлера, и начало холодной войны, всё это превратило радиацию из частного элемента приключенческого жанра в массовую фобию. «Это был конец войны, начало нового страха», — вспоминает свою реакцию на бомбардировки героиня Эмманюэля Рива в фильме Ален Рене «Хиросима, моя любовь» 1959 года. Это тоже одна из первых попыток в кино приблизиться к теме.

В фильме происходит диалог героини-француженки с ее любовником-японцем, и помимо сцен их близости, мы видим в кадре картины разрушений, опаленные тела первых жертв, искаженные тела людей, детей, родившихся после, уничтожение зараженной еды, умирающие в море рыбаки, какой-то ужас перед накрапывающим дождем, который я сама помню после Чернобыля, когда считала, что нельзя выходить под дождь. Возможно, это была первая открытая репрезентация ядерных бомбардировок и радиофобий в кино. И произошло это почти 15 лет спустя после катастрофы.

Но это фильм западного режиссера. И первая открытая репрезентация, а была и более ранняя скрытая. Это японский фильм «Годзилла», первая серия. Фильм 1954 года, который породил целый жанр фильмов о монстрах кайдзю, который существует до сих пор не только в японском кино, но и сейчас в наших кинотеатрах идет очередной американский фильм про Годзиллу в какой-то уже ее бессчётной ипостаси.

Фильм снят японским режиссером Исиро Хонда, который начинал как ассистент Куросавы, в 1990-е он вернулся к нему в качестве ассистента, когда Куросава работал над «Августовской рапсодией» — фильмом о том, как дети приходят к бабушке, и она рассказывает им о Хиросиме, которую она пережила. Они уже практически ничего об этом не знают, не помнят и начинают как-то постигать эту катастрофу, посещать мемориалы, и узнают, как погиб их дедушка.

В эссе «Воображая катастрофу» Сьюзен Зонтаг во всех пробуждающихся в кино чудовищах видит метафору Бомбы (с большой буквы): «Часто всё человечество вынуждено объединиться перед лицом этой катастрофы, забыв все противоречия». То есть это такая попытка примирить находящихся по разные стороны этого конфликта людей и правительства.

В фильме «Годзилла» это древнее чудовище разбужено испытаниями атомной бомбы, и, естественно, хотя в фильме об этом не говорится, мы понимаем, что речь об американских испытаниях, потому что побежденная Япония никаких атомных испытаний не проводила и не могла этого делать. Почему мы говорим о том, что «Годзилла» — это скрытая репрезентация? Будучи оккупированной, Япония не могла делать никаких фильмов о своем недавнем прошлом. Существовала цензура. Был запрет на негативное упоминание бомбардировок, была послевоенная американская оккупация. И в 1952 году американцы ушли, но уже прошло какое-то количество лет, когда эти чудовищные бомбардировки превратились в непроговоренную травму. И картины разрушения, которые появились на экране в фильме «Годзилла», были первой попыткой их проговорить. Существуют свидетельства, что японские зрители выходили с фильма в слезах. Невероятный кассовый успех, миллионные продажи билетов.

Помимо рефлексии по поводу травмы там затрагивалась также частично проблема вины людей перед этим животным, древними силами природы, разбуженным человеческими технологическими амбициями.

До войны Япония, как известно, была имперской, милитаристской, и сама нагнетала военные настроения. В фильме эта вина проговаривается устами ученого, который сочувствует Годзилле, не хочет, чтобы ее убивали, считает, что она не виновата, а виноваты люди, которые провели атомные испытания. И эта тема ответственности проходит через всю франшизу «Годзиллы», в том числе через американскую. И в последней серии, которая идет в наших кинотеатрах, монстры, пробуждающиеся в разных концах Земли — это реакция планеты на загрязнения, которые человечество здесь производит. Так природа пытается очиститься, пробуждая кайдзю в разных частях мира.

Эта «Годзилла» — радиоактивная, потому что попала под испытание бомб. Она заражает колодец. Никто не может понять, потому что заражен только колодец, потому что все привыкли к радиоактивному дождю, а дождя не было. И эта проблема вины, о которой я говорила в связи с довоенным милитаризмом в Японии, имеет отношение к Америке, непосредственному виновнику этой бомбардировки. И неудивительно, что «Годзилла» перекочевала в Америку. Был ремейк Эммериха 1998 года. Но в этом фильме она пробуждается не от американских ядерных испытаний, а от французских (Французская Полинезия). Франция — крупнейшая европейская атомная страна. Я читала, что после Чернобыля в европейских газетах публиковали карты распространения радиации, и в разных странах люди боялись выходить на улицу, а во Франции в газетах публиковали карту, где радиация счастливым образом обходила страну. Но это было действие французского атомного лобби. И через несколько месяцев начали возвращать из Японии, где более жёсткий радиационный контроль, французское вино, и стало понятно, что и Францию эта чернобыльская радиация тоже не обошла.

Вообще французские испытания во Французской Полинезии — это тоже довольно малоизвестная и страшная страница европейской истории. На Таити уровень радиации в 500 раз превышал норму. В 2005 году вышел документальный фильм, который рассказывает обо всех этих событиях. В некоторых источниках упоминается, что «Годзилла» была скопирована с другого американского монстра, с фильма, который вышел чуть раньше — «Чудовище с глубины 20 тыс. морских саженей». Там тоже испытание ядерного оружия на Севере, тоже некое хвостатое чудовище-динозавр, которому 100 млн лет, и он пробудился. Но надо сказать, что этот фильм довольно сильно отличается по месседжу. Он просто про чудовище вроде Кинг Конга. Это чудовище тоже убивают при помощи радиации.

Японская «Годзилла» выходила в американский прокат, и в Америке довольно быстро стали появляться собственные фильмы, в которых тоже страх перед радиацией, радиоактивной бомбой принимал форму огромного монстра. Механизм, довольно просто работающий. Нас на Земле пугают больше всего существа, которые меньше всего на нас похожи: ящеры, насекомые. Один из первых американских фильмов, очень похожий по месседжу на «Годзиллу» – это «Они!», 1954-го года, где в результате ядерных испытаний в пустыне мутируют и вырастают до гигантских размеров муравьи. Полиция находит на ферме обезумевшую девочку, которая не может ничего сказать. На ферме лежат несколько трупов и очень много-много следов муравьиной кислоты. Фильму предшествует библейская цитата «Зверь станет править Землей». Интересно, что в Советском Союзе авария в Чернобыле значительно актуализировала библейский контекст. Первая часть книги Щербака написана абсолютно советским человеком, который оперирует советской терминологией, а вторая часть 1988 года вся пронизана христианским религиозным мистицизмом, цитатами из Библии, из Апокалипсиса. И совершенно понятно, что такой контекст тоже неслучаен. Ученый, который исследует муравьёв в фильме «Они!», произносит в финале фразу: «Когда человек вошел в атомную эру, он открыл дверь в новый мир. Что нас ждет там, никто не может угадать». И примерно такой же текст в финале «Годзиллы» говорит ученый, который переживает за ящерицу.

Так массовое кино вначале 1950-х годов начинает говорить о вине, ответственности и страхе. И нам сегодняшним, живущим в постядерную, постчернобыльскую эру, довольно трудно представить, какой подлинный ужас вызывала перспектива ядерной войны в 1950-1960-е годы, особенно после Карибского кризиса 1962 года, когда США разместили ядерные ракеты в Турции, а Советский Союз на Кубе. Название фильма Кубрика «Доктор Стрейнджлав» («Как я перестал беспокоиться и полюбил атомную бомбу») 1963 года тоже высмеивает эти страхи, потому что можно увидеть здесь цитату из названия книги Дейла Карнеги «Как перестать беспокоиться и начать жить», будто можно перестать бояться атомной войны, и спокойно с ней взаимодействовать.

Про фильм Кубрика я даже не буду подробно говорить, потому что он слишком хорошо известен. В нем звучит мотив идиотизма, из-за которого война может стать необратимой. Есть парный фильм к фильму Кубрика, и он не такой смешной, а как раз очень трагичный. «Система безопасности» Сидни Люмета 1964 года, там атомная война начинается из-за ошибки в центре управления полетами. Из-за ошибки самолет американский отправляется бомбить Москву. Президент Америки, которого играет Генри Фонда, вступает в переговоры с руководителями Советского Союза, так же, как это происходит в «Докторе Стрейнджлаве», когда они не могут советскому министру обороны дозвониться и звонят в результате по омскому телефонному справочнику в Омске. И фильм Сидни Люмета гораздо более реалистичный, более трагичный.

В фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1959) есть персонаж профессор Штайнер, счастливый отец, муж, центр интеллектуального кружка и ролевая модель главного героя. Он убивает себя и двух своих детей только из страха перед ядерным апокалипсисом. И хотя после выхода фильма итальянская критика писала, что самоубийство это слабо мотивировано и понадобилось только для того, чтобы подвести главного героя Марчелло к краю пропасти, мотив ядерного апокалипсиса у Феллини скоро повторится. В «Восьми с половиной» режиссер Гвидо Ансельми работает над фильмом, в котором новый Ной строит космический корабль, чтобы спасти человечество от последствий атомной катастрофы.

Разумеется, в японском кино тоже существовала рефлексия на эту тему. У Куросавы в 1955 году был фильм «Я живу в страхе» — семейная драма про богатого промышленника, у которого после Хиросимы развилась болезненная радиофобия, он купил землю на юге, тратит огромные деньги на строительство бомбоубежища, а потом пытается свою семью переселить в Южную Америку, готов потратить на это всё свое состояние, а его дети уже более прагматично относятся: «Ну, подумаешь, ну, бомбардировки». Но герой сходит с ума, и в результате сжигает свой завод, чтобы он никому не достался.

Были и другие известные в мире японские фильмы, сериалы на эту тему. Был мультфильм «Босоногий Гэн» 1983 года, который тоже в нашей стране многие люди видели и на многих он произвел впечатление.

Из менее известных картин можно назвать «Тайное действо за стенами» 1965 года Кодзи Вакамацу. Это японская полемика с фильмом «Хиросима. Моя любовь». В Японии это называлось розовым фильмом (любой фильм с обнаженными людьми, с эротическим подтекстом). И там тоже двое любовников. И любовник-мужчина покрыт келоидными рубцами, потому что он пережил бомбардировку, и они там произносят довольно идеологизированные тексты про то, что «Келоид стал частью меня. Через меня прошел поток радиации. И я — это Хиросима, я — это Япония». Японский ответ на европейский взгляд бомбардировок Хиросимы.

Один из самых впечатляющих примеров этого ужаса в кинематографе — картина Стэнли Крамера «На берегу» 1959 года, очень высоко ценимая братьями Стругацкими. Под ее впечатлениями была написана «Далекая радуга» и «Письма мёртвого человека», соавтором сценария которого был Борис Стругацкий. Огромный фильм. Мировая премьера на шести континентах, практически как фильмы студии Marvel. Грегори Пек приезжал на московскую премьеру, хотя она была закрытой для высших партийных чинов и какой-то творческой интеллигенции в Доме кино. Тогда его уже назвали одним из самых важных фильмов в истории. Жуткая картина про то, как весь мир уничтожен в ядерной войне, осталась только Австралия, и там живут люди, которые ждут, что сейчас к ним тоже придут эти радиоактивные облака и всех уничтожат. Какие-то последние влюбленности. Капитан американской подлодки в исполнении Грегори Пека, который всплывает у берегов Австралии. Они практически как в фильме «Меланхолия» Ларса фон Триера сидят и ждут, что со дня на день прилетят эти облака. Причем страх перед радиацией и лучевой болезнью так силен, что многие персонажи совершают самоубийство, просто не дожидаясь этого. И, в конце концов, правительство начинает раздавать сильнодействующее снотворное, чтобы люди массово сами себя убивали, не дожидаясь моментов, когда придут эти облака, все заболеют и умрут. И за несколько секунд до финальных титров на Земле больше не остается ни одного человека.

Возможно, отдельный интерес в этом контексте представляют фильмы, в которых этот страх проговаривается не напрямую, а обиняками. Неуловимо связан с идеей радиации еще один послевоенный нуар «Мертв по прибытии» Рудольфа Матэ, бывшего оператора Уэллса Дрейера, Рене Клера, Хичкока, Любича. Там главный герой — скромный нотариус, бежавший от невесты в Сан-Франциско, отравлен неким люминесцентным токсином, который создатели фильма в титрах называют реально существующим. Взятая у него кровь светится в пробирке. Врачи обещают ему несколько дней или часов жизни, а он мертв с отсрочкой. Как любой человек, отравленный высокими дозами радиации, в сериале «Чернобыль» Легасов рассказывает Щербине, что будет происходить с людьми, которые получили высокую дозу. Есть этих пару дней ремиссии, когда кажется, что болезнь отступает. А потом полное разрушение тканей, которые мы видим в одной из серий. И фильм «Мертв по прибытии» — о последнем путешествии мертвеца, как и в тех фильмах о радиации, о которых я уже упоминала, фильм «В субботу» или фильм Михаила Ромма «Девять дней одного года», где тоже герой Алексея Баталова умирает от радиации.

Естественно, сразу появились и какие-то попытки эту тему адаптировать и трактовать в комическом ключе. Есть, например, фильм «Атомный ребенок» 1954 года с Микки Руни про двух друзей, которые гуляли по пустыне, и вдруг увидели пустые дома. Оказалось, что это военные построили дома для того, чтобы провести испытание и выяснить, как воздействует радиация на жилые помещения. Они оказываются в этом доме в разгар испытаний. Он переживает удар, выживает и становится неким феноменом. Его друг, который под удар не попал, начинает продавать какие-то рекламные контракты. В общем, идет такая комедия. Но, что удивительно, — там довольно подробно показано, как именно проходят учения, американские испытания оружия.

Нельзя забывать, что и «Человек-паук» — подросток, которого кусает радиоактивный паук, – тоже появился в 1962 году в год Карибского кризиса. То есть это всё постепенно проникало в массовую культуру.

Здесь довольно длинный эпизод, рассказывающий о том, как проходит испытание ядерного оружия в пустыне. Представить, что нечто похожее могло бы появиться в фильме, снятом в Советском Союзе, тем более в комедии, совершенно невозможно, потому что всё было засекречено. И в Системе безопасности Люмета, о которой я уже говорила как и о парне в фильме «Доктор Стрейнджлав», там тоже невероятно подробно рассказываются, показываются военные технологии. Говорится, например, что скоро появятся беспилотники. Это 1964 год. Что скоро фотографии со спутников будут настолько точными, что мы сможем видеть волоски у людей. И тут вспоминаются мемуары Роджера Эберта, покойного американского кинокритика, который в 1959 году был на Московском фестивале и присутствовал на показе «Космической Одиссеи» Кубрика. И, выходя из зала, советские люди обсуждали эту технологию, этот компьютер HAL как нечто реально существующее в Америке, где уже построили такой суперкомпьютер.

В Советском Союзе кинозрители были надежно защищены не только от погружения в бездны отчаяния, но и от какой бы то ни было попытки массовой культуры освоить эти страхи. Я уже упоминала картину Ромма «Девять дней одного года» — это, наверное, самый известный советский фильм о физиках-ядерщиках и радиации, о той жертве, которую физики-ядерщики приносят, работая не только над бомбой, но и над какими-то попытками мирным образом использовать эту технологию. Это менее панический фильм, никакого конца света в нем не наступает, просто человек погибает от мирного атома. Отец героя Баталова спрашивает у него, делал ли он бомбу, а Баталов отвечает, что делал, и совершенно об этом не жалеет, потому что, если бы не сделали мы, сделали бы другие. И нас наши потомки поблагодарят за то, что мы это делали.

Совсем завуалировано и в таком же рационально-гуманистическом ключе страх перед ядерной катастрофой возникает в картине «Визит вежливости» 1972, который снят Юлием Райзманом по сценарию Анатолия Гребнева, отца Александра Миндадзе. Герой — благородный морской офицер, который со своим кораблем пристал к берегам Италии и посещает вместе с девушкой-экскурсоводом Помпеи, видит этот разрушенный город после огромной катастрофы, и под впечатлением от поездки пишет пьесу, в которой себя выводит чужестранцем, который пытается предупредить город об опасности. «Ваш Везувий — это же атомная бомба?» — спрашивает его режиссер любительского театра, который взял пьесу для постановки. «Это всё, что угрожает человечеству», — отвечает герой. В вероятность войны офицер категорически не верит. Он считает, что социализм победит мирным путем, кстати, в отличие персонажей Сидни Люмета, потому что там у него есть как раз ученый, который считает, что «очень хорошо, что из-за ошибки в системе безопасности началась эта ядерная атака, потому что сами бы мы на это никогда не решились. А теперь мы уничтожим Москву, и наша капиталистическая система восторжествует, всё равно какой ценой». Там ему возражает военный. Получается, что ястребом оказывается ученый, а голубем — военный.

Поскольку Япония пережила атомную бомбардировку, и тотального уничтожения, как в фильме «На берегу», не случилось, мы всё это уже знаем, довольно быстро стали возникать попытки угадать, что же там происходит за горизонтом атомной войны — антиутопии, рассказывающие о том, что случилось после. Уже в 1951 году в Америке был снят фильм «Пятеро», рассказывающий про выживших после атомной войны. Сначала женщина там теряет ребенка, которым она была беременна, но потом они как-то устраиваются, начинают сажать какие-то культуры, и у них первый урожай. В общем, жизнь как-то начинает постепенно возрождаться. Один из героев уже знает симптомы лучевой болезни. Когда его спрашивают: «Откуда?», он говорит, что видел фотографии из Хиросимы. Сьюзан Зонтаг в упомянутом эссе говорит о том, что в некоторых фильмах-катастрофах возникает мотив Робинзона Крузо, нового возрождения после катастрофы.

Наверное, именно в этом каноне, если говорить о каноне, снято больше всего фильмов, особенно в 1980-е годы. Сначала мирная жизнь нескольких персонажей на фоне тревожных идущих в фоновом режиме новостей по телевизору. Потом ядерные удары, по-разному показанные, в том числе, как и в фильме «Терминатор 2», и потом безрадостные сцены разрухи и вырождения. Есть, например, американский фильм «Завещание» 1983 года, где после ядерного удара начинает постепенно деградировать среда, размывается частная собственность, комьюнити постепенно дичает и медленно вымирает от последствий лучевой болезни. В небольшом эпизоде в этом фильме снялся молодой Кевин Костнер.

Есть довольно известный американский телевизионный фильм «На следующий день» 1983-го года, который у нас показали по телевизору, когда началась разрядка, и там тоже довольно впечатляющая сцена самих разрушений. И после атомной войны есть еще сцены, связанные с религиозным обращением, и религия начинает играть все большую роль.

В обоих этих фильмах акцент сделан на том, что происходит после, на этой деградации человечества и на попытках людей оставаться людьми. И там тоже есть элементы body horror, когда люди начинают болеть, разлагаться заживо. Наверное, самый мощный из этих трех фильмов — британские фильм «Нити» 1984 года, снятый BBC в лучших традициях британского реалистического телевидения. Он частично основан на более раннем британском фильме The War Game, который был снят на 20 лет раньше, и был стилизован под документальное кино.

«Нити» — наверное, самый страшный из этих фильмов. Там в финале уже появляется следующее поколение людей, родившихся после катастрофы, которые даже не столько мутировали физически, сколько культурно. У них такой же очень усеченный английский язык, такое как бы одичание. Недавно я читала в англоязычной прессе о том, что этот фильм травматизировал целое поколение британцев.

И, наверное, может быть, самый душераздирающий фильм на эту тему – это анимационная картина, тоже британская 1986 года, «Когда дует ветер», где рассказывается про пару старичков, которые переживают ядерный взрыв, но абсолютно существуют в логике прошлой войны. Они остаются в этом доме, и совершенно не понимают, не оценивают опасность адекватно, думая, что сейчас власти во всем разберутся, пришлют им помощь, но тоже постепенно умирают от лучевой болезни, вспоминая, как это было в прошлую войну, когда они прятались в бомбоубежища, а потом вышли и началось строительство новой жизни. Но, естественно, здесь этого не происходит, и всё заканчивается понятным образом.

В общем, все эти фильмы демонстрируют, что концепции хорошей доброй войны больше не существует, хорошей доброй войны не будет. Любая война, которая начнется, будет плохой и последней.

Все фильмы, связанные со страхом радиации, связаны со страхом войны. В мирном атоме угрозы не видели не только у нас, но и в Америке, и фильмов про мирный атом существует не так много. Возможно, самый известный из них — это «Силквуд» 1983 года Майкла Николса, в котором Мерил Стрип играет реально существовавшего персонажа. Она раскрыла и обнародовала нарушения на заводе по переработке плутония, и погибла в загадочной автокатастрофе. В этой картине показано, как работает человеческий фактор, потому что на заводе очень плохие условия труда, очень плохо относятся к сотрудникам, главную героиню не отпускают в отпуск. И эта постоянная нервотрепка и такое отношение становятся причиной сбоев и может привести к опасным авариям. Это отчасти то, что произошло в Чернобыле, где было сочетание факторов, но человеческий фактор тоже сыграл некоторую роль.

Этот фильм — скорее, критика звериного капитализма, когда не забоятся о работниках. Там много нюансов. Например, второстепенная героиня, которая работает гримершей в морге, говорит героине Мерил Стрип: «Ко мне, да, привозят ваших. И я всегда могу по виду понять, что это с вашего завода».

Через год после Чернобыля американский телеканал Fox запустил комедийный мультипликационный сериал Симпсоны, где уже больше 30 лет в заставке инспектор ядерной безопасности Спрингфильдской АЭС Гомер Симпсон вытряхивает из-за шиворота светящийся радиоактивный брусок. И если вы смотрели этот мультсериал, то знаете, что там довольно много связано с жизнью этого завода, которым тоже управляет алчный капиталист, совершенно не заботящийся о безопасности города и своих сотрудников.

Из недавних фильмов о радикальных производствах можно назвать картину французского режиссера Ребекки Злотовски «Гранд Централ» 2013 года, где радиация становится тоже фоновой темой, фоном для запретной любви двух молодых людей, работников АЭС, которых сыграл Тахар Рахим и Леа Сейду. Там значительную часть экранного времени занимают разные манипуляции по дезинфекции. Цена ошибки на производстве высока, но не смертельна. Они шутят всё время про потерю здоровья, про бесплодие.

Есть немецкий сериал Netflix «Тьма», второй сезон которого всё никак не выйдет, где действие происходит в те времена, в том числе в 1986 году после Чернобыля, тоже в маленьком городе, где в предыдущем временном пласте начинается строительство атомной станции. Примечательно, что в этом фильме играет Марк Вашке, который у Миндадзе играл в фильме «Милый Ханс, дорогой Петр».

Картин, рассказывающих о ядерном апокалипсисе, довольно много. У нас это «Письма мертвого человека» 1986 года, полемизирующие с картиной Крамера «На берегу», где одичавшие люди живут в каких-то нечеловеческих условиях. «Безумный Макс», тоже фильм про жизнь одичавших людей, снятый Джорджем Миллером дважды в 1979-м и 2015-м году. Хорошая новость заключается в том, что сегодня в массовой культуре, наверное, этого страха нет. Коллективное бессознательное человечества не порождает образов атомной войны. Картины тотального истребления стали объясняться чем-то иным. Есть нападение инопланетян, есть зомби-апокалипсис, как в «Войне миров Z», или в «Ходящих мертвецах». Есть смертоносные эпидемии, заражения. Есть очень мощная экологическая повестка, которая началась, наверное, с фильма «Послезавтра» Эмериха, или в той же «Годзилле», о которой я упоминала. Есть необъяснимый апокалипсис, как в фильме Ульриха Кёлера In my room, который в прошлом году был показан в каннском «Особом взгляде». Там в какой-то момент герой едет на машине, и все исчезают, никого больше нет, он остается один. Современная репрезентация апокалипсиса. То есть всё, уже не нужна никакая эпидемия или ядерная война для того, чтобы просто человечество по какой-то причине исчезло, а дальше выживший становится новым Робинзоном…

Читайте также Eine Welt ohne Winden. Почему я люблю «Тьму»